Земля навылет[litres] - Геннадий Прашкевич

— Ну?

— Настоящие? Подделка?

— Хвощинский, — Славка затосковал, он был в полном отчаянии. — Ведь специальные службы есть, почему отдуваться должен я?

— Что значит отдуваться?

— А вот то самое! — неожиданно рассвирепел пугливый фотокор. — Я эти штуки показал специалистам. Это же не игрушки, на них изображены известные люди, сам должен понимать. А меня там трясли три часа, дескать, где другие фотографии? Всю душу вытрясли. Теперь сам звони!

— Я тебе это позволял? — теперь рассвирепел я. — Выкладывай напрямик: настоящие или подделка?

Ия стояла у окна, неторопливо пускала замысловатые колечки дыма и слышала каждое наше слово.

— Настоящие, — выдавил, наконец, Славка.

— Как можно такое сделать?

— Не знаю. Спроси Юренева.

— Я тебя спрашиваю. Мастер!

— Откуда мне знать?.. Вот ведь хотел уехать, командировку обещали… Один в Сингапур летит, другой в Канаду, а я дальше Искитима никуда не ездил… — Прервав жалобы, Славка быстро сказал: — Там на этих фотографиях есть детали, которые невозможно режиссировать. Понимаешь? Подлинные фотографии, подлинные! Не знаю, как можно такое сделать, но подлинные фотографии, Хвощинский.

Совсем растерявшись, Славка повесил трубку.

Ия рассмеялась.

— Ты все слышала?

— Конечно. Он так кричал.

— В госбезопасность он, что ли, снес фотографии?

— Неважно. Дай мне трубку.

Не знаю, куда Ия звонила, я старался не глядеть, какой номер она набирает. Но там, куда Ия звонила, ее слушали внимательно. У меня сложилось такое впечатление, что фотографии давно уже находятся у тех служб, что трясли несчастного Славку.

Впрочем, мне было все равно.

Я смотрел, какое на Ие узкое платье.

Как она его надевает?

А Ия говорила в трубку: «Эффект… Да, да, эффект второго порядка…» И еще: «Хвощинского не тревожить…» И еще, прикрыв трубку ладонью, не в трубку, а мне: «Куда там мастер Славка хотел в командировку поехать?»

Я хмыкнул:

— В Сингапур. Или в Новую Зеландию.

Мне безумно хотелось обнять Ию, но она, укорив меня взглядом, сказала в трубку:

— Хвощинский говорит, в Сингапур или в Новую Зеландию. Впрочем, это далеко. Пусть съездит в Ленинград. Если он мастер, Новая Голландия его ничуть не разочарует.

И повесила трубку.

— Кажется, Славке пошла пруха, — сказал я.

— Не думаю. Мы замолчали.

Ия странно смотрела на меня.

Ее синие глаза потемнели.

— Это платье… — спросил я. — Ты сама его вязала?

— Сама.

— Оно мне нравится…

В темнеющих глазах Ии стояло обещание:

— Хочешь, завтра я приду в нем же?

— Хочу… — В горле у меня пересохло. — Как оно снимается?..

Глаза Ии были полны тревоги, но и понимания, колебаний, но и нежности. Она действительно колебалась.

Но это не длилось долго.

Она решительно повернулась спиной:

— Видишь, какая длинная молния?..

Я целовал ее плечи — гладкие, круглые, поддающиеся под губами, ее нежную ровную шею, на которой когда-то начинали угадываться будущие морщинки, от них сейчас следа не осталось. Я задыхался:

— Ты, наверное, все можешь?

— Не все, — шепнула она.

Платье сползло с нее, как змеиная кожа.

Ия сама оказалась гибкой, как змея.

Мы задыхались, мы забыли обо всем, и в этот момент грянул телефон — пронзительно, настойчиво, нудно.

Я не отпустил Ию. Пусть телефон верещит. Я сейчас дотянусь и разобью аппарат ногой.

— Не надо. Возьми.

Тяжело дыша, я дотянулся до трубки.

— Хвощинский! Какого черта? — Юренев был явно взбешен. — Почему эти фотографии прошли мимо наших спецслужб?

— Наверное, потому, что я не имею к вашим спецслужбам никакого отношения, — холодно ответил я.

— Ты шутишь!

— Как это шучу?

— А так, Хвощинский! Запомни! Мои службы — это и твои службы. Так было и так будет. А твоим дружкам я шеи поотворачиваю!

Вовремя Ия отправила мастера в Ленинград, подумал я и повесил трубку.

Я не мог сейчас злиться даже на Юренева.

Я мог только дивиться — свету в окне, гомону воробьев за окном, тому, как быстро Ия успела разобрать постель.

— Рано смеешься… — В синих глазах Ии плавала непонятная мне печаль. — Это только начало…

Я не успел спросить, о чем она? Вновь грянул телефон. Сейчас я его отмажу, хищно подумал я. Сейчас Юренев услышит от меня все, что я о нем думаю. Звонил не Юренев.

— Ну ты! — голос был мерзкий, грязный, с каким-то нечистоплотным присвистом. — Тянешь, ублюдок? Помочь, что ли?

Я ошеломленно повесил трубку.

— Это не все… — улыбнулась Ия печально. — Тебе еще будут звонить…

Я обнял ее.

Телефон мгновенно сошел с ума.

Он трещал теперь так пронзительно, с такой силой, что его вполне могли слышать в холле.

Я не выдерживал, снимал трубку.

Ия зарывала лицо в подушку и смеялась.

Звонили из Госстраха, намерен ли я, наконец, погашать задолженность? Звонили из автоколонны: мой заказ, видите ли, наконец, принят, а шифр контейнера я могу узнать в конторе. Звонили из детского клуба «Калейдоскоп» — там вырубило силовую сеть, почему, черт возьми, не идет электрик? Звонила некая девочка, не столь даже откровенная, сколь закомплексованная. «Придешь в „Поганку“? — проворковала она, волнуясь. — Правда, не можешь? Жалко. Хочешь, я сама приду к тебе?»

Я целовал Ию, я видел, как темнели ее глаза, а телефон опять исходил визгом.

— Позволь, я разобью его.

Ия закрывала глаза, мотала головой:

— Нам надо быть сильными.

Не знаю, что она имела в виду.

Я поднимал трубку.

— Ваш товарищ вчера, я понимаю, очень известный товарищ, часами в меня бросал. Он, когда рвался к вам, сильно ругался, я понимаю. Вот я и говорю совсем вежливо: вы, товарищ, не ругайтесь, вы такой известный, вас все знают, а он часами в меня бросал… — Швейцар деликатно кряхтел, вспоминая ночные подвиги Юренева. — А часы золотые, иностранные. Они с боем и с музыкой. Зачем же так, я сейчас поднимусь к вам…

— Только попробуй, — предупредил я.

— Да это ж минуточка, всего одна минуточка, — засуетился швейцар. — Вы меня и не заметите. Минуточка, и я у вас.

— Сволочь, — сказал я негромко.

— Как-с? — не понял швейцар.

— Сволочь, — проговорил я негромко, но внятно.

— Виноват-с…

Ия смеялась.

Я целовал Ию.

Но что-то уже наполнило комнату, тревожное, темное, как там, на поляне под траурной лиственницей. Удушье, томление неясное, как перед грозой, даже смех тонул, растворялся в этом темном душном удушье.